RU
Глава 1
Статья
Все страны

Методы защиты прав заключенных, мобилизованные Европейским судом по правам человека

Les techniques de protection des droits des personnes détenues mobilisées par la Cour européenne des droits de l’homme
Read in French Back
library image
© ECHR-CEDH

В отличие от других международных документов по правам человека[1], Европейская конвенция по правам человека[2] защищает лиц, лишенных свободы, только от произвольного задержания[3]. Этот нормативный пробел, который констатировал с сожалением европейский судья А. Спильман[4], неожиданный, учитывая послевоенный контекст, в котором зародилась Европейская конвенция. Однако этот пробел не был непоправимым. Действительно, несмотря на этот текстовый вакуум, трактование европейского прецедентного права показывает, что Европейский суд по правам человека[5] конкретно и эффективно защищает основные права заключенных[6].

Благодаря особо динамичному подходу к толкованию Европейский суд, при первоначальном содействии Европейской комиссии по правам человека, разработал европейский стандарт защиты прав заключенных – подлинное общее европейское право в области лишения свободы. Стремительное развитие этого стандарта обусловлено главным образом конструктивным толкованием понятий Конвенции европейскими судьями, которые в ходе толкования также явно мобилизовали внешние источники, такие как «мягкое» европейское право, разработанное в рамках Совета Европы и состоящее из Европейских пенитенциарных правил[7] и рекомендаций Европейского комитета по предупреждению пыток[8]. Поэтому европейская судебная практика в отношении заключенных также должна оцениваться в свете этого системного контекста. Жан-Поль Сере по случаю пересмотра Европейских пенитенциарных правил в 2006 году говорил о «неотъемлемом движении к эмансипации прав человека в тюрьмах» благодаря существованию «триптиха, защищающего права заключенных на уровне Совета Европы»[9]. Однако элементы этого «триптиха» не должны рассматриваться на одном уровне. Действительно, Тюремные правила и рекомендации Комитета по предупреждению пыток являются, соответственно, «мягким» законодательным и «мягким» прецедентным правом[10]; поэтому эти два элемента не имеют обязательной силы. Стандарт, разработанный европейским судьей, с другой стороны, является обязательным для национальных властей в качестве минимального стандарта защиты прав заключенных.

Таким образом, судебный механизм гарантирования прав имеет огромное значение для Совета Европы. В этой связи, осознавая острую необходимость предоставления конкретной и эффективной защиты заключенным, которые особенно уязвимы с точки зрения их правового и фактического статуса, характеризующегося, в частности, их зависимостью, европейский судья постоянно совершенствовал свои методы толкования. Действительно, если первоначально заключенный пользовался исключительно косвенной защитой в рамках обычной системы с помощью метода «защиты рикошетом» (I), то европейский судья добавил прямую защиту, постепенно предоставив заключенным «категориальную защиту»[11](II).

I – Первоначальный механизм судебной защиты основных прав заключенного

Как и другие категории лиц, прямо не упомянутые в Конвенции, основные права лиц, лишенных свободы, защищены договорными органами конвенции с помощью механизма «защиты рикошетом». Хотя в принципе речь идет о косвенной защите (А), тем не менее верно и то, что этот механизм позволил и по-прежнему позволяет предоставлять заключенным весьма широкую защиту их основных прав (В).

А – Косвенная защита

«Защита рикошетом»— это судебно-правовой метод, традиционно используемый европейскими судьями для распространения действия Европейской конвенции на области, прямо не упомянутые в её тексте, такие как постановления о выдворении иностранцев[12], защита окружающей среды [13]или условия содержания лиц, лишенных свободы передвижения. Европейская конвенция не содержит никаких положений об условиях заключения и, тем более, об обращении с заключенными. Тем не менее, Европейская комиссия по правам человека очень рано постановила, что некоторые условия заключения являются бесчеловечным и унижающим достоинство обращением, противоречащим статье 3 Конвенции. В этой связи следует выделить два этапа в её рассуждениях.

Во-первых, Европейская комиссия в своем решении Айл Кох против Германии от 8 марта 1962 года подтвердила принцип, согласно которому лишение свободы не лишает заключенного прав, закрепленных в Европейской конвенции[14]. Это является важной отправной точкой для проникновения, а затем и для продвижения прав человека в тюрьме. При этом Европейская комиссия косвенно признает человеческое достоинство заключенного, позволяя ему, как и любому другому лицу, пользоваться правами человека. Несколько лет спустя Европейский суд в своем решении по делу Кэмпбелл и Фелл против Соединенного Королевства заявил в том же ключе, что «правосудие не может останавливаться у тюремных ворот»[15]. Заключенный, несмотря на то что он лишен свободы перемещения и как таковой находится взаперти и зависит от властей, должен иметь возможность продолжать пользоваться всеми основными правами, связанными с его человеческой природой.

Во-вторых, Европейская комиссия по правам человека в своем решении Котейла против Нидерландов от 6 мая 1978 года использовала метод «защиты рикошетом», с целью применения договорных гарантий непосредственно к заключенным. Комиссия заявила, что вынесение приговора о тюремном заключении может вызвать проблемы в соответствии со статьей 3 Конвенции в зависимости от способа его исполнения[16]. И так, хотя Европейская конвенция не содержит положений об условиях заключения, власти могут быть виновны в нарушении статьи 3 в связи с порядком исполнения наказания в виде лишения свободы.

Таким образом, Конвенция предоставляет косвенную защиту. Тюремная администрация во время отбывания наказания не должна предпринимать никаких действий, которые нарушают права, гарантируемые Конвенцией. Этот механизм защиты позволяет европейскому судье указывать на пробелы в тексте Конвенции. Однако важно подчеркнуть, что речь идет лишь о выявлении этих пробелов и, посредством «защиты рикошетом», предоставлении заключенным косвенной и, следовательно, минимальной защиты. Европейский судья восполнит эти пробелы только путем конструктивного толкования прав, т. е. путем прямого расширения сферы применения положений Конвенции на ситуации, которые не были изначально предусмотрены авторами текста, а также путем пополнения условий применения этих положений. Несмотря на то что с помощью этой техники косвенной защиты европейский суд просто обходит нормативный вакуум, эта гарантия остается очень обширной.

Б – Расширенная защита

Таким образом, заключенный, хотя он и не находится под прямой защитой Европейской конвенции о правах человека, пользуется, благодаря судебно-правовому методу «защиты рикошетом», всеми правами, закрепленными в Конвенции. Эта расширенная защита применяется, при контроле активного вмешательства государства, и соответствует тому, как европейский судья рассматривает заключенного, т.е. с комплексной точки зрения, принимая во внимание его статус как человека, гражданина, участника судебного процесса и лица, подвергающегося ограничениям.

Европейский судья требует, прежде всего, чтобы власти гарантировали соблюдение физической и моральной неприкосновенности заключенного. В этой связи им, в частности, запрещается подвергать заключенного мерам изоляции, условия исполнения которых представляли бы собой обращение, противоречащее статье 3 Конвенции. По мнению Суда, «полная сенсорная изоляция в сочетании с полной социальной изоляцией может уничтожить личность и представляет собой одну из форм бесчеловечного обращения, которая не может быть оправдана требованиями безопасности или любой другой причиной. С другой стороны, запрет на контакты с другими заключенными по соображениям безопасности, дисциплины и защиты сам по себе не является формой бесчеловечного обращения или наказания»[17]. В каждом отдельном случае Суд будет принимать во внимание «конкретные условия, серьезность меры, ее продолжительность, преследуемую цель и ее последствия для соответствующего лица»[18]. В этом же смысле порядок проведения обысков в местах заключения будет контролироваться европейским судьей. Европейский суд постоянно напоминает, что «несмотря на то, что личные досмотры иногда могут оказаться необходимыми для обеспечения безопасности в тюрьме, для защиты порядка или для предотвращения уголовных преступлений, они должны проводиться надлежащим образом»[19]. Кроме того, Суд наказывает за систематические обыски, которые не оправданы и не продиктованы императивами безопасности, поскольку они могут создать у заключенных ощущение произвола[20]. Суд также уделяет особое внимание моральной неприкосновенности лица, лишенного свободы. Например, постановив, что помещение обвиняемого в металлической клетке во время публичного слушания «объективно» является унижающим достоинство обращением[21], Суд в своем решении по делу Караченцева[22] заключил в том же ключе, в отношения слушаний, проведенных по видеоконференции из тюрьмы, даже если обвиняемый физически не присутствовал в суде. Суд также занимался конкретной проблемой гарантии неприкосновенности женщины-заключенной. В своем решении по делу Корнейкова и Корнейков[23] Суд постановил, что связывание женщины (лишенной свободы), которая страдала от боли при схватках, а также сразу после родов, представляет собой «бесчеловечное и унижающее достоинство обращение».

Европейский суд также взял на себя обязательство защищать социальные отношения заключенного и, в более широком смысле, все ситуации или моменты, способствующие контактам или обменам с внешним миром. Например, европейский судья посчитал, что тюремная администрация может быть виновной в посягательстве на право на уважение корреспонденции, гарантированное статьей 8 Конвенции, когда она перехватывает почту во время проверки и подвергает ее цензуре[24]. Кроме того, Суд подчеркнул, что заключенный, как любой гражданин, имеет гражданские права. В своем решении по делу Херст против Соединенного Королевства[25] Европейский суд признал, что лица, лишенные свободы, обладают гражданскими правами с учетом подразумеваемых ограничений, допускаемых статьей 3 Протокола № 1, гарантирующего право на свободные выборы. Суд считает, что «недопустимо, чтобы заключенный был лишен своих прав, предусмотренных Конвенцией только потому, что он заключен в тюрьму после вынесения приговора. Также нет места в системе Конвенции, которая признает терпимость и открытость в качестве отличительных признаков демократического общества, автоматическому лишению гражданских прав, основанному исключительно на том, что может оскорбить общественное мнение» (§ 70). Аналогичным образом, защита права заключенного на образование, гарантируемая в общих чертах статьей 2 Протокола № 1, предполагает контроль за активным вмешательством со стороны властей, например, путем отказа заключенному в доступе к учебному центру тюрьмы[26] или к необходимому оборудованию, например компьютеру[27]. Защита рикошетом также осуществляется в соответствии с правом на уважение частной жизни, гарантированным статьей 8 Конвенции. Действительно, Европейский суд перенес на тюремную среду «право на безопасную окружающую среду»[28], право, которое уже отражало включение экологических вопросов в сферу действия Конвенции путем защиты рикошетом. Таким образом, в решении по делу Брандузе против Румынии[29] Европейский суд признал, что из-за близости мусорной свалки и бездействия властей по ее нейтрализации «качество жизни и благополучие соответствующего лица были затронуты таким образом, что это нанесло ущерб его частной жизни, а не просто явилось следствием режима лишения свободы» (§ 67).

Наконец, в качестве участника судебного процесса, заключенный пользуется «правом доступа» к суду, защищаемым статьей 6 Конвенции[30] и гарантирующим заключенным снятие любых фактических или юридических препятствий для доступа к судье, а также правом на эффективные средства правовой защиты, гарантируемые статьей 13 Конвенции, когда индивидуальные меры, принимаемые против него в связи с исполнением его приговора[31] или индивидуализации наказания[32], нарушают основные материальные права. Например, в случае материальных условий, не пригодных для содержания под стражей, Европейский суд требует как превентивного средства правовой защиты (для предотвращения продолжения нарушения или для улучшения материальных условий содержания под стражей), так и компенсационного средства правовой защиты (компенсация апостериори)[33].

Благодаря защите рикошетом заключенный находится под конкретной защитой Европейского суда, который соглашается контролировать власти, когда они активно вмешиваются в реализацию основных прав. Однако Суд не только обошел этот пробел в тексте Конвенции, но и постарался заполнить его путем конструктивного толкования и, точнее, установления позитивных обязательств, продвигаясь тем самым в направлении категориальной защиты.

II – Улучшение судебно-правовой защиты основных прав заключенных

Европейский суд по правам человека, как и в случае с иностранцами, не остановился на косвенной защите основных прав заключенного. Посредством смелого и конструктивного толкования прав, закрепленных Конвенцией, он обеспечил прямую защиту заключенным (А) и тем самым помог обеспечить действительно категориальную защиту (В).

A – Прямая защита

Символичным решением о переходе от косвенной к прямой защите заключенного является, конечно же, решение по делу Кудла против Польши от 26 октября 2000 года[34]. Европейский судья постановил, что «статья 3 Конвенции требует от государства обеспечить, чтобы каждый заключенный содержался в условиях, совместимых с уважением человеческого достоинства, чтобы способ, которым осуществляется эта мера, не подвергал соответствующее лицо страданиям или лишениям, интенсивность которых превышает неизбежный уровень страданий, присущий содержанию под стражей и что, принимая во внимание практические требования заключения, здоровье и благополучие заключенного должно быть надлежащим образом обеспечено, в частности, оказанием необходимой медицинской помощи» (§94), – тем самым европейский судья прямо добавляет в статью 3 новое право – «право на условия содержания под стражей, совместимые с уважением человеческого достоинства». В этой связи профессор Ф. Судр говорит о новой «статье 3 bis Европейской конвенции о правах человека»[35]. Изначально не упоминавшиеся в тексте Конвенции условия содержания под стражей в настоящее время прямо включены в сферу защиты Европейской конвенцией благодаря конструктивному толкованию Европейским судом. Таким образом, власти, с одной стороны, должны обеспечить, чтобы материальные условия заключения не представляли собой бесчеловечного и унижающего достоинство обращения, и, с другой стороны, защитить здоровье[36] и благополучие[37] заключенного. Европейский судья заполнил нормативный вакуум посредством динамической интерпретации статьи 3 и в последствии постоянно обогащал эту норму.

В этом отношении охрана здоровья заключённого получила существенное развитие. В своем решении по делу Сироса[38] Суд систематизировал обязательства по медицинскому уходу в соответствии со статьей 3 Конвенции. Статья 3 требует от властей «обеспечить, чтобы заключенный мог отбывать наказание, оказывать ему необходимую медицинскую помощь и, в случае необходимости, адаптировать общие условия заключения к конкретным обстоятельствам состояния его здоровья». Эти три типа требований (способность к отбыванию наказания в заключении[39], оказание медицинской помощи[40] и адаптация материальных условий[41]) были подробно изложены в том же решении в целях ориентации властей и регулирования их свободы действия[42]. Эта обязанность заботиться о людях продолжает развивать свой потенциал. Так, она включает в себя защиту заключенного от пассивного курения[43], а также требует от властей обеспечить осужденным «адекватное питание»[44]. Например, в своем решении по делу Эбедин Аби[45] Европейский суд установил нарушение статьи 3, поскольку питание не было приспособлено к рациону, предписанному заявителю по медицинским показаниям. Принимая во внимание трудности, с которыми сталкиваются заключенные при установлении причинно-следственной связи между таким несоблюдением требований и ухудшением состояния здоровья (§ 50), Суд посчитал необходимым уточнить,  что «принимая во внимание невозможность получения заключенным медицинской помощи в любое время и в больнице по его выбору, (…) именно внутренние органы власти должны предоставить на экспертизу специалисту стандартное меню, предлагаемое соответствующим пенитенциарным учреждением, и в то же время провести медицинский осмотр заявителя, непосредственно связанный с его жалобами» (§ 53). В данном деле Суд установил, что власти, не удостоверившись в том, что диета, предоставленная заявителю, является надлежащей или что диета по медицинским показаниям имела какое-либо влияние, «не предприняли необходимых мер для защиты здоровья и благополучия заявителя» (§ 56). Здоровье заключённого— это также психическое здоровье. Здесь заслуживает внимания развитие европейского стандарта в этой области. После своего решения по делу Кинана, в котором Суд подчеркнул, что «в случае психически больных людей необходимо принимать во внимание их уязвимость и их неспособность, в некоторых случаях, постоянно или вообще жаловаться на последствия того или иного вида лечения для их личности»[46], Суд постановил, что «определенное лечение нарушает статью 3 в силу того факта, что оно применяется в отношении лица, страдающего психическим расстройством»[47]. Обязательства в этой связи были в значительной степени прояснены. В частности, в своем решении по делу Бамухаммада Суд заявил, что «в случае невозможности лечения в месте заключения заключенный должен иметь возможность быть госпитализирован или переведен в специализированную службу»[48].

Менее примечательно следует также отметить, что Суд наделил заключенного позитивными обязательствами, уже изложенными в других делах и направленными на защиту неприкосновенности. Это, в частности, касается европейского прецедентного права в области предотвращения актов насилия. В решении по делу Пантеа против Румынии[49], в отношении жестокого обращения среди лиц, содержащихся в предварительном заключении, Европейский суд подчеркнул, что статья 3 Конвенции требует от «властей государств, присоединившихся к Конвенции, не только воздерживаться от провоцирования такого обращения, но и принимать практические и превентивные меры, необходимые для защиты физической неприкосновенности и здоровья лиц, лишенных свободы» (§189), даже в случае отношений между отдельными лицами, как это имеет место в настоящем деле[50]. Аналогичным образом, в соответствии со статьей 2 Конвенции Европейский суд возложил на тюремную администрацию обязанность предотвращать риски для жизни лиц, находящихся под ее контролем. Таким образом, это обязательство охватывает, в частности[51], предотвращение риска, связанного с поведением властей[52]. Традиционно судьи считают, что статья 2 может «в четко определенных обстоятельствах налагать на компетентные органы позитивное обязательство принимать превентивные меры практического характера для защиты лица от других лиц…»[53]. Наконец, в соответствии со своим классическим прецедентным правом, поощряющим уважение к семейной жизни посредством позитивных мер, Европейский суд в своем решении по делу Мессина против Италии[54] также заявил, что «для уважения семейной жизни необходимо, чтобы тюремная администрация помогала заключенному поддерживать контакт со своей близкой семьей»[55]. Являясь заметным развитием договорной гарантии, предоставляемой заключенным, эта прямая защита также свидетельствует о стремлении Суда сформировать категориальную защиту, т.е. конкретно адаптированную к контексту, в котором осуществляется лишение свободы.

В – «Категориальная» защита

В некоторых гипотезах, как мы видим, Страсбургский суд создает новые права для исключительной выгоды определенной категории лиц – заключенных. С теоретической точки зрения такой подход свидетельствует о том, что универсальный характер прав человека может сосуществовать с категориальным подходом. В этом смысле, и в целом, профессор Ф. Судр указывает на то, что «в то время как статья 3 обращена к каждому человеку, воспринимаемому в его единстве и целостности (…) и придерживающемуся глобального подхода, основанного на постулате об универсальной идентичности человеческой личности, европейское прецедентное право способствовало появлению категориальной защиты, которая, исходя из аналитического подхода, приводит к фрагментации человека и учету конкретных категорий лиц. Основанная на механизме защиты рикошетом, категориальная защита, путем постепенной трансформации, становится специфической защитой»[56]. Что касается заключенных, то Суд, таким образом, хотел адаптировать общий стандарт Конвенции к конкретным условиям, в которых они находятся. Эта адаптация, продиктованная уязвимостью заключенного и, в более широком смысле, его особым статусом, особенно заметна через толкование статьи 3 Конвенции Европейским судом в его решении по делу Кудла, поскольку Европейский суд создает новое право, специфичное для заключенных. Судебные разбирательства, связанные с пожизненным заключением, также свидетельствуют о стремлении Суда углубить эту защиту и адаптировать ее путем установления новых обязательств, специфичных для заключенных. Решение Винтер[57] является символическим в этом отношении. После анализа важности реинтеграции заключенных в различные правовые системы Суд потребовал от государств создать механизм пересмотра приговоров к пожизненному заключению (§ 119), а затем установить для этого основные условия (§ 120). Проблемы, связанные с ресоциализацией заключенных, также будут иметь решающее значение при вынесении приговора по делу Мюррея[58]. Опираясь в значительной степени на выводы, уже сделанные по делу Винтера, Суд напоминает, что «осужденные, в том числе приговоренные к пожизненному заключению, должны иметь возможность работать в целях своей реабилитации» (§ 103). Что касается осужденных на пожизненный срок, страдающих психическими расстройствами, то Суд, соответственно, будет считать, что статья 3 Конвенции теперь требует от властей обеспечить им «условия содержания и обращения, которые могут дать им реальный шанс исправиться и, тем самым, дать им надежду на освобождение. Таким образом, отсутствие такой возможности для заключенного может сделать его пожизненное заключение де-факто несократимым» (§ 112).

В более общем плане, этот категориальный подход можно уловить между строк, когда европейский судья ссылается на теорию позитивных обязательств и применяет ее для защиты заключенного от вмешательства государства, специфического для тюремной среды или, по крайней мере, усугубляемого тюремной средой. Так обстоит, например, в решении по делу Котлет против Румынии[59], касающегося препятствованию переписке заключенного с органами Европейской конвенции. Суд, сделав еще один шаг в толковании права на уважение корреспонденции, установил позитивное обязательство властей предоставить материалы, необходимые для переписки, а именно бумагу, конверты и марки (§ 59). Крайне важно, чтобы заключенный, несмотря на свое тюремное заключение и присущие ему препятствия для переписки (в частности, зависимость заключенного от тюремной администрации в получении материалов, необходимых для переписки), был в состоянии поддерживать эффективный контакт с внешним миром[60] во время заключения. Аналогичным образом, в отношении позитивного обязательства по предотвращению вреда жизни заключенного европейский судья уточнил, что власти также несут позитивное обязательство по предотвращению вреда в тех случаях, когда риски присущи собственным действиям заключенного. Это, разумеется, включает в себя попытки самоубийства, которые особенно часто происходят во время заключения, учитывая моральные страдания, которые могут испытывать заключенные. Таким образом, обязательство по надзору, которое Европейский суд возлагает на тюремную администрацию[61], оправдано зависимостью заключенного от тюремной администрации и, следовательно, его особой уязвимостью.

Конкретная   ситуация, в которой находится заключенный, и многочисленные аспекты его статуса (человек, гражданин, участник судебного процесса и лицо, на которое наложены ограничения) потребовали от европейского судьи, в более или менее долгосрочной перспективе, помимо простой «защиты рикошетом», разработки конкретного стандарта, адаптированного к контексту. Таким образом, Европейский суд по правам человека постепенно создал общеевропейское право заключения, адаптированное не только к потребностям заключенных, но и к императивам и ограничениям, связанным с исполнением наказаний в виде лишения свободы.         


[1] Например, статья 10 § 3 Пакта ООН о гражданских и политических правах 1966 года гласит, что «пенитенциарная система должна обеспечивать обращение с осужденными, основной целью которого является их исправление и социальная реабилитация. Несовершеннолетние правонарушители содержатся отдельно от взрослых и подпадают под режим, соответствующий их возрасту и правовому статусу»; в том же смысле в пункте 6 статьи 5 Межамериканской конвенции о правах человека, касающейся права на личную неприкосновенность, говорится, что «приговоры, предусматривающие лишение свободы, имеют в качестве своей основной цели исправление и социальную реабилитацию осужденных лиц».

[2] Далее Конвенция.

[3] Статья 5 Конвенции гарантирует право на свободу и безопасность.

[4] A. Спильман, «La protection des droits de l’homme. Quid des droits des détenus ? »Mélanges G. Wiarda, Protection des droits de l’homme : la dimension européenne, ред. Карл Хейманнс Верлаг К.Г., Кельн, 1988 г., стр. 589.

[5] Далее Суд.

[6] Наши замечания будут посвящены заключенным в строгом смысле этого слова, т. е. лицам, лишенным свободы, которые помещены в следственный изолятор (досудебное содержание под стражей) или отбывают наказание в исправительном учреждении (следственный изолятор или централизованные тюрьмы).

[7] Европейские тюремные правила, Рекомендация Rec(2006)2-rev, принятая Комитетом министров 11 января 2006 года и пересмотренная 1 июля 2020 года.

[8] Создана в соответствии с Европейской конвенцией по предупреждению пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания от 26 ноября 1987 года.

[9] Ж.-П. Сере, «Les nouvelles règles pénitentiaires européennes. Un pas décisif vers une approche globale des droits des détenus», Revue pénitentiaire et de droit pénal, 2006, стр. 415-423, спец. стр. 423.

[10] Различие сделано профессором Ж.-Ф. Флоссом. Д.Ф. Флосс, «Du droit international comparé des droits de l’homme dans la jurisprudence de la Cour européenne des droits de l’homme», в Institut Suisse de Droit Comparé, Le rôle du droit comparé dans l’avènement du droit européen, Лозанна, 14-15 апреля 2000 г., Schulthess, Цюрих, 2002, стр. 159-182, спец. стр. 167-170.

[11] Ф.Судр, «L’économie générale de l’article 3 CEDH», в C.-A.Chassin (ред.), La portée de la Convention EDH, колл. «Rencontres européennes», Bruylant, Брюссель, 2006, стр. 7, спец. стр. 16-17.

[12] Например, ЕСПЧ, 7 июля 1989 г., Сёринг против Соединенного Королевства (экстрадиция и статья 3 ЕКПЧ), ЕСПЧ, 20 марта 1991 г., Крус Варас против Швеции, A.201 (выдворение и статья 3 ЕКПЧ), ЕСПЧ, 26 марта 1992 г., Бельджуди против Франции, A.234-A (выдворение и статья 8 ЕКПЧ).

[13] ЕСПЧ, 9 декабря 1994 г., Лопес Остра против Испании; ЕСПЧ, 19 февраля 1998 г., Герра против Италии Рек. 98-I.

[14] Европейская комиссия по правам человека, 8 марта 1962 года, решение Айл Кох против Германии, прил. 5, стр. 127.

[15] ЕСПЧ, 28 июня 1984 г., Кэмпбелл и Фелл против Соединенного Королевства, §69, A.80 (примечание П.Тавернье, JDI, 1986, стр. 1058).

[16] Европейская комиссия по правам человек, 6 мая 1978 года, Реш. Котала против Нидерландов, DR 14, стр. 238.

[17] ЕСПЧ, 8 апреля 2004 г., Садак против Турции, § 45. Аналогично, ЕСПЧ, Большая Палата, 4 июля 2006 г., Рамирес Санчес против Франции, §123 (RTDH, 2007, с. 249-260, примечание П. Понсела).

[18] ЕСПЧ, 4 февраля 2003 г., Ван дер Вен против Нидерландов, § 51.

[19] ЕСПЧ, 24 июля 2001 г., Валасинас против Литвы, § 117. Аналогично, ЕСПЧ, 9 июля 2009 г., Хидер против Франции, § 105.

[20] Аналогично, ЕСПЧ, 20 января 2011 г., Эль Шеннави против Франции, § 37.

[21] ЕСПЧ, Большая Палата, 17 июля 2014 г., Свинаренко и Сладнев против России (РДП, 2015, 829, примечание Б. Пастр-Бельда).

[22] ЕСПЧ, Караченцев против России, §§ 51-53.

[23] ЕСПЧ, 24 марта 2016 г., Корнейкова и Корнейков против Украины (RDP, 2017 г., с. 805 и далее, примечание Б. Пастр-Бельда).

[24] Например, ЕСПЧ, 25 марта 2008 г., Витан против Румынии, § 78.

[25] ЕСПЧ, БП, 6 октября 2005 г., Херст против Соединенного Королевства (AJDA, 2006, p. 475, примечание Ж.Ф.Флосс).

[26] ЕСПЧ, 27 мая 2014 г., Велио Велев против Болгарии.

[27] ЕСПЧ, 18 июня 2019 г., Мехмет Решит Арслан и Орхан Бингель против Турции.

[28] Например, ЕСПЧ, БП, 8 июля 2003 г., Хаттон и другие против Соединенного Королевства.

[29] ЕСПЧ, 7 апреля 2009 г., Брандуза против Румынии.

[30] ЕСПЧ, 21 февраля 1975 г., Голдер против Соединенного Королевства, § 36 (AFDI, 1975, с. 330, примечание Р. Пеллу). В данном деле Министр внутренних дел отказал заявителю в разрешении проконсультироваться с адвокатом с целью подачи иска о возмещении ущерба против охранника на основании диффамации, тем самым лишив его права на справедливое судебное разбирательство.

[31] Например. ЕСПЧ, 12 июня 2007 г., Фреро против Франции, §66. Суд установил, что имело место нарушение статьи 13 в том смысле, что Государственный Совет объявил неприемлемым ходатайство заявителя об отмене решения главы учреждения об отказе в пересылке письма, на том единственном основании, что это была внутренняя мера, которая не может быть оспорена как злоупотребление властью.

[32] Например, ЕСПЧ, 18 октября 2005 г., Шемкампер против Франции, §44. Суд уточнил, что до принятия Закона от 9 марта 2004 года о юрисдикции решений Судьи по исполнению наказаний, его решения о временном разрешении на выход на свободу были «мерами судебной администрации», которые могли быть оспорены только прокурором (§43), что представляло собой нарушение Статьи 13.

[33] ЕСПЧ, 21 мая 2015 г., Йенго против Франции, § 50 (JCPG, 2015 г., доктр. 845, Ф.Судр); ЕСПЧ, 30 января 2020 г., Ж.М.Б. и другие против Франции), § 167 (JCPG, 2020, зам. 154, Б. Пастр-Белда); ЕСПЧ, 9 апреля 2020 г., реш. Шмелев и другие против России, № 41743/17 и 16 других ходатайств.

[34] ЕСПЧ, БП, 26 октября 2000 г., Кудла против Польши (RTDH, 2002 г., стр.169, примечание Ж.Ф.Флосс).

[35] Ф.Судр, «L’article 3bis de la Convention européenne des droits de l’homme: le droit à des conditions of détention conformes au respect de la dignité humaine», в Mélanges en hommage au Doyen G. Cohen-Jonathan, Liberté, justice, tolérance, Bruylant, 2004, стр. 1485-1500. Об этой прямой защите см. также Б.Экошар, « L’émergence d’un droit à des conditions de détention décentes garanti par l’article 3 de la Convention EDH », RFDA, 2003, стр. 99-108; A. Гуттенуар, « Les droits de l’homme en prison », Revue pénitentiaire et de droit pénal, 2005, стр. 107-116, спец. стр. 107-108. Для получения более детального мнения, см. П. Вассманн, « Convention EDH. – Droits garantis. – Libertés de la personne physique », в Juris Classeur Europe Traité, выпуск № 6520, спец. §50. Профессору П. Вассману, напротив, кажется излишним говорить о статье «3 bis» Конвенции, он считает, что прямая защита условий заключения по статье 3 (решение ЕСПЧ в деле Кудлы) отражает «только развитие последствий абсолютного запрета на бесчеловечное или унижающее достоинство обращение».

[36] Суд рассматривает как физическое здоровье (ЕСПЧ, 10 июля 2001 г., Прайс против Соединенного Королевства; ЕСПЧ, 7 октября 2008 г., Богумил против Португалии; ЕСПЧ, 3 марта 2009 г., Гавтадзе против Грузии), так и психическое здоровье задержанного (ЕСПЧ, 11 июля 2006 г., Ривьер против Франции; ЕСПЧ, 16 октября 2008 г., Ренольд против Франции). Кроме того, Суд признает, что содержание под стражей пожилого человека может создавать проблемы с точки зрения статьи 3. Например, ЕСПЧ, 7 июня 2001 года, Папон против Франции (LPA, 20 сентября 2001 года, стр. 14, нота Е.Буатар); ЕСПЧ, 14 ноября 2002 года, Муизель против Франции, Rec. 2002-IX (RTDH, 2003, стр. 1007, примечание Ж.П.Сере).

[37] Хотя говорить о «благополучии» в условиях заключения неуместно, эта отсылка позволяет Суду распространить действие защиты, содержащейся в статье 3, на заключенных, чьи объективно неприемлемые материальные условия заключения (в частности, антисанитарные условия и перенаселенность) сказываются на их повседневной жизни и, следовательно, на их общем благополучии, даже если они не страдают какой-либо болезнью как таковой или не подвергались физическому насилию, требующему неотложной медицинской помощи.

[38] ЕСПЧ, 9 сентября 2010 г., Сирос против Греции (JCPG, 2011, докт.. 94, примечание Ф.Судр).

[39] Например, ЕСПЧ, 28 ноября 2017 г., Дорняну против Румынии.

[40] Например, ЕСПЧ, 2 июня 2020 г., Поторок против Румынии.

[41] Например, ЕСПЧ, 4 февраля 2020 г., Байрам против Турции.

[42] ЕСПЧ, Сирос, цитируется выше, §§ 74-76

[43] ЕСПЧ, 25 января 2011 г., Элефтериадис против Румынии.

[44] ЕСПЧ, 15 июня 2006 г., Моисеев против Латвии, § 78.

[45] ЕСПЧ, 13 марта 2018 г., Эбедин Аби против Турции.

[46] ЕСПЧ, 3 апреля 2001 г., Кинан против Соединенного Королевства, № 27229/95, § 111.

[47] ЕСПЧ, 11 июля 206 г., Ривьер против Франции, № 33834/03, § 61.

[48] ЕСПЧ, 17 ноября 2015 г., Бамухаммад против Бельгии, № 47687/13, §§ 121-122 (D. actu, 18 ноября 2015 г., примечание С.Флерьо).

[49] ЕСПЧ, 3 июня 2003 г., Пантеа против Румынии (JCP-G,2003 г., I-160, № 3, примечание Ф. Судр).

[50] Таким образом, Европейский суд по правам человека признает «горизонтальный эффект» статьи 3 Европейской конвенции по правам человека.

[51] В приведенных ниже комментариях (II, Б) мы увидим, что Суд по правам человека также защищает жизнь заключённого от рисков, связанных с его собственными действиями.

[52] ЕСПЧ, 21 ноября 2000 г., Демирей против Турции, §41.

[53] ЕСПЧ, Демирей, см. выше.

[54] ЕСПЧ, 28 сентября 2000 г., Мессина против Италии (JCP-G, 2001 г., I-291, примечание Ф.Судр).

[55] В том же ключе: ЕСПЧ, 18 октября 2005 г., Шемкампер против Франции, § 30; ЕСПЧ, 15 июня 2006 г., Корнаков против Латвии, § 134.

[56] Ф.Судр, «L’économie générale de l’article 3 CEDH », в C.-A.Chassin (ред.), La portée de l’article 3 de la Convention EDH, с. « Rencontres européennes », Bruylant, Брюссель, 2006 г., стр. 7-19, особенно стр. 16-17.

[57] ЕСПЧ, БП, 9 июля 2013 г., Винтер и другие против Соединенного Королевства (Уголов. прав., 2013 г., комм. 165, примечание E. Бонис-Гарсон; RDP, 2014, 785, примечание B. Пастр-Бельда; JCPG, 2013, акт. 918, комм. Ф.Судр).

[58] ЕСПЧ, БП, 26 марта 2016 года, Мюррей против Нидерландов (JCPG, 2016, акт 569, комм. Ф. Судр; AJ Pénal, 2016, 322, примечания Василики Вулели и Д. ван Зит Смит).

[59] ЕСПЧ, 3 июня 2003 г., Котлет против Румынии (JCP-G, 2003 г., I-160, примечание Ф.Судр).

[60] Например, ЕСПЧ, 24 февраля 2009 г., Гаджу против Румынии, §§ 88-91.

[61] Например. ЕСПЧ, 3 апреля 2001 г., Кинан против Соединенного Королевства, § 89 (примечание Ф.Судр, JCP-G, 2001 г., I-342); ЕСПЧ, 16 октября 2008 г., Ренольд против Франции, цитируется выше, § 81.

Contrairement à d’autres instruments internationaux de protection des droits de l’homme[1], la Convention européenne des droits de l’homme[2] ne protège les personnes privées de liberté que contre les détentions arbitraires[3]. Cette lacune normative, déplorée par le juge européen A. Spielmman[4] et surprenante compte tenu du contexte de l’après-guerre dans lequel naquit la Convention européenne, ne fut toutefois pas irréductible. En effet, nonobstant ce vide textuel, la lecture de la jurisprudence européenne révèle que la Cour européenne des droits de l’homme[5] a concrètement et efficacement protégé les droits fondamentaux des personnes détenues[6].

Grâce à une démarche interprétative particulièrement dynamique, la Cour européenne, avec l’aide initiale de la Commission européenne des droits de l’homme, a en effet élaboré une norme européenne de protection des droits des détenus, un véritable droit européen commun de la détention. Le développement fulgurant de cette norme est principalement dû à l’interprétation constructive des notions conventionnelles réalisée par le juge européen, lequel, lors de cette activité interprétative a également mobilisé de manière explicite des sources externes, telles la Soft Law européenne élaborée au sein du Conseil de l’Europe, constituée des Règles pénitentiaires européennes[7] ainsi que les recommandations du Comité européen pour la prévention de la torture[8]. La jurisprudence européenne relative aux personnes détenues doit par conséquent, aussi, s’apprécier à la lumière de ce contexte systémique. Jean-Paul Céré, à l’occasion de la révision des Règles pénitentiaires européennes en 2006, évoquait le « mouvement irrévocable d’émancipation des droits de l’homme dans les prisons » grâce à l’existence « d’un triptyque protecteur des droits des détenus au niveau du Conseil de l’Europe »[9]. Les éléments de ce « triptyque » ne doivent toutefois pas être placés au même niveau. En effet, les Règles pénitentiaires et les recommandations du Comité pour la prévention de la torture relèvent respectivement de la soft law textuelle et de la soft law jurisprudentielle[10] ; ces deux éléments sont par conséquent dépourvus de force contraignante. La norme élaborée par le juge européen, en revanche, s’impose aux autorités nationales en tant que standard minimum de protection des droits des personnes détenues.

Ce mécanisme prétorien de garantie des droits revêt ainsi une importance capitale au sein du Conseil de l’Europe. A cet égard, consciente de l’impérative nécessité d’accorder une protection concrète et effective aux personnes détenues, personnes particulièrement vulnérables compte tenu de leur statut juridique et factuel, caractérisé notamment par la dépendance, le juge européen n’a cessé d’améliorer ses techniques interprétatives. En effet, si dans un premier temps, la personne détenue fut exclusivement protégée de manière indirecte au sein du système conventionnel par le bais de la technique de la « protection par ricochet » (I), le juge européen y a adjoint une protection directe, accordant ainsi progressivement aux détenus une « protection catégorielle »[11] (II).

I- L’initial mécanisme de protection prétorienne des droits fondamentaux de la personne détenue

A l’instar des autres catégories de personnes non mentionnées expressément dans le texte conventionnel, les droits fondamentaux des personnes privées de liberté ont été protégés par les organes du système conventionnel par le bais du mécanisme de la « protection par ricochet ». S’il s’agit, dans son principe, d’une protection indirecte (A), il n’en demeure pas moins que ce mécanisme a permis, et permet encore, d’accorder aux personnes détenues une protection très étendue de leurs droits fondamentaux (B).

A- Une protection indirecte

La « protection par ricochet » est une technique prétorienne classiquement utilisée par le juge européen dans le but d’étendre l’applicabilité de la Convention européenne à des domaines ne figurant pas expressément dans le texte conventionnel, tels les mesures d’éloignement des étrangers[12], la protection de l’environnement[13] ou les conditions de détention des individus privés de la liberté d’aller et de venir. La Convention européenne ne contient en effet aucune disposition relative aux conditions de détention et, a fortiori,relative aux traitements des personnes détenues. Nonobstant, la Commission européenne des droits de l’homme a très tôt considéré que certaines conditions de détention étaient de nature à constituer un traitement inhumain et dégradant contraire à l’article 3 de la Convention. Deux étapes dans son raisonnement doivent à cet égard être soulignées.

En premier lieu, la Commission européenne a  affirmé, dans sa décision Ilse Koch c/ RFA du 8 mars 1962, le principe selon lequel la détention ne privait pas le détenu des droits contenus dans la Convention européenne[14]. Il s’agit là du point de départ essentiel de la pénétration puis de la progression des droits de l’homme en prison. Ce faisant, implicitement, la Commission européenne reconnaît la dignité humaine de la personne détenue lui permettant, à l’instar de tout autre être humain, de bénéficier de la jouissance des droits de l’homme. La Cour européenne, quelques années plus tard, précisera dans le même sens, dans son arrêt Campbell et Fell c/ Royaume-Uni, que « la justice ne saurait s’arrêter à la porte des prisons »[15]. La personne détenue, bien que privée de sa liberté d’aller et de venir et, à ce titre, enfermée et dépendante des autorités, doit pouvoir continuer à jouir de l’ensemble des droits fondamentaux attachés à sa nature humaine.

En second lieu, et en conséquence, la Commission européenne des droits de l’homme, dans sa décision Kotälla c/ Pays-Bas du 6 mai 1978, a utilisé la technique de la « protection par ricochet » dans le but d’appliquer concrètement aux détenus la garantie conventionnelle. Elle a ainsi déclaré qu’une peine de prison pouvait soulever des problèmes sous l’angle de l’article 3 de la Convention selon la manière dont elle était exécutée[16]. Ainsi, bien que la Convention européenne ne contienne aucune disposition relative aux conditions de détention, les autorités pourront se rendre coupables d’une violation de l’article 3 en raison de la manière dont une peine d’emprisonnement sera exécutée.

Il s’agit, dès lors, d’une protection indirecte. Les autorités carcérales, lors du déroulement de la peine d’emprisonnement ne doivent pas prendre de mesures méconnaissant les droits garantis par la Convention. Ce mécanisme de protection permet alors au juge européen de pointer du doigt les lacunes du texte conventionnel. Il est cependant important de souligner qu’il s’agit seulement d’identifier ces lacunes et, via la « protection par ricochet », d’assurer aux individus une protection indirecte et donc minimale. Le juge européen ne comblera réellement ces lacunes que par le biais d’une interprétation constructive des droits, c’est-à-dire en élargissant expressément le champ d’application des dispositions conventionnelles à des situations non prévues à l’origine par les auteurs du texte et également en enrichissant les conditions d’exercices de ces dispositions. Si, par cette technique de protection indirecte, le juge européen ne fait que contourner le vide normatif, il n’en reste pas moins que cette garantie demeure très étendue.

B- Une protection étendue

La personne détenue, bien que non protégée expressément par la Convention européenne des droits de l’homme, bénéficie donc, grâce à la technique prétorienne de la protection par ricochet, de l’ensemble des droits conventionnels. Cette protection, étendue, se déploie lors du contrôle des ingérences étatiques actives et correspond à la manière dont le juge européen envisage la personne détenue, c’est-à-dire dans sa complexité, à savoir à la fois en tant qu’Homme, citoyen, justiciable et personne assujettie à des contraintes.

Le juge européen exige d’abord que les autorités garantissent à la personne détenue le respect de son intégrité physique et morale. Dans cette perspective, il leur est notamment interdit de soumettre la personne détenue à une mesure d’isolement dont les conditions d’exécution constitueraient un traitement contraire à l’article 3 de la Convention. Selon la Cour, « l’isolement sensoriel complet combiné à un isolement social total peut détruire la personnalité et constitue une forme de traitement inhumain qui ne saurait se justifier par les exigences de la sécurité ou tout autre raison. En revanche, l’interdiction de contacts avec d’autres détenus pour des raisons de sécurité, de discipline et de protection ne constitue pas en elle-même une forme de peine ou traitement inhumains »[17]. Dans chaque cas d’espèce, la Cour tiendra compte « des conditions particulières, de la rigueur de la mesure, de sa durée, de l’objectif poursuivi et de ses effets sur la personne concernée »[18]. Dans le même sens, la manière dont les fouilles en détention sont exécutées sera contrôlée par le juge européen. Celui-ci rappelle de manière constante que « si les fouilles corporelles peuvent parfois se révéler nécessaires pour assurer la sécurité dans une prison, défendre l’ordre ou prévenir les infractions pénales, elles doivent être menées selon les modalités adéquates »[19]. En outre, la Cour sanctionne les pratiques de fouilles systématiques non justifiées et non dictées par des impératifs de sécurité, car étant de nature à créer chez les personnes détenues le sentiment d’être victimes de mesures arbitraires[20]. L’intégrité morale de la personne privée de liberté fait également l’objet d’une attention particulière de la part de la Cour. Par exemple, après avoir jugé que le fait d’enfermer un accusé dans une cage de métal pendant une audience publique constituait « objectivement » un traitement dégradant[21], la Cour, dans son arrêt Karachentsev[22], conclut dans le même sens pour des audiences tenues en visioconférence depuis la prison, et ce, même si l’accusé n’était pas physiquement présent au tribunal. La Cour a aussi été saisie de la problématique spécifique du respect de l’intégrité de la femme détenue. Dans son arrêt Korneykova et Korneykov[23], la Cour a pu estimer que constituait un « traitement inhumain et dégradant », le fait d’attacher une femme (privée de liberté) subissant les douleurs des contractions et aussi immédiatement après l’accouchement.

La Cour européenne s’est également engagée en faveur d’une protection des relations sociales de la personne détenue et, plus largement, de l’ensemble des situations ou des moments favorisant le contact ou l’échange avec le monde extérieur. Le juge européen a par exemple rapidement considéré que les autorités pénitentiaires pouvaient se rendre coupables d’une ingérence dans le droit au respect de la correspondance, garanti par l’article 8 de la Convention, lorsqu’elles interceptaient un courrier lors d’un contrôle et le censuraient[24]. Egalement, en tant que citoyen, la Cour a souligné que le détenu bénéficiait des droits civiques. Dans son arrêt Hirst c/ Royaume-Uni[25], le juge européen a reconnu aux personnes privées de liberté la jouissance des droits civiques, sous réserve des limitations implicites admises par l’article 3 du Protocole n°1 garantissant le droit à des élections libres. Il considère, en effet, qu’ « il n’est nullement question qu’un détenu soit déchu de ses droits par la Convention du simple fait qu’il se trouve incarcéré à la suite d’une condamnation. Il n’y a pas non plus place dans le système de la Convention, qui reconnaît la tolérance et l’ouverture d’esprit comme les caractéristiques d’une société démocratique, pour une privation automatique du droit de vote se fondant uniquement sur ce qui pourrait heurter l’opinion publique » (§ 70). De la même manière, la protection du droit à l’instruction du détenu, garanti de manière générale par l’article 2 du Protocole n°1, passe par le contrôle des ingérences actives dont les autorités peuvent se rendre coupables, par exemple en refusant au détenu l’accès au centre d’enseignement de la prison[26] ou l’accès au matériel nécessaire, tel un ordinateur[27]. La protection par ricochet s’est également déployée au titre du droit au respect de la vie privée garanti par l’article 8 de la Convention. La Cour européenne a en effet transposé au milieu carcéral « le droit à un environnement sain »[28], droit qui traduisait déjà l’intégration des questions environnementales dans le champ d’application de la Convention par le biais de la protection par ricochet. Dans l’arrêt Branduse c/ Roumanie[29], le juge européen accepte ainsi de considérer qu’en raison de la proximité d’une décharge d’ordures et de la passivité des autorités quant à la neutralisation de celle-ci « la qualité de vie et le bien-être de l’intéressé ont été affectés d’une manière qui a nui à sa vie privée et qui n’était pas une simple conséquence du régime privatif de liberté » (§ 67).

Enfin, en tant que justiciable, la personne détenue bénéficie, d’une part, du « droit d’accès » à un tribunal, protégé par l’article 6 de la Convention[30] et garantissant aux détenus la suppression des entraves de fait ou de droit à l’accès au juge et, d’autre part, du  droit à un recours effectif, garanti par l’article 13 de la Convention, lorsqu’une mesure individuelle dont elle fait l’objet, liée à l’exécution de sa peine[31] ou à son individualisation[32], méconnaît des droits fondamentaux matériels. Par exemple, s’agissant des conditions matérielles indignes de détention, la Cour européenne exige l’existence d’un recours à la fois préventif (pour empêcher la continuation de la violation ou permettre une amélioration des conditions matérielles de détention) et compensatoire (un recours indemnitaire a posteriori)[33].

Grâce à la protection par ricochet, la personne détenue se voit donc concrètement protégé par la Cour européenne, laquelle accepte de contrôler les autorités lorsque celles-ci commettent des ingérences actives dans les droits fondamentaux. Toutefois, la Cour ne s’est pas contentée de contourner cette lacune au sein du texte conventionnel, elle a également entrepris de la combler via une interprétation constructive et, précisément, par l’énoncé d’obligations positives, cheminant, ce faisant, vers une protection catégorielle.

II- Le perfectionnement de la protection prétorienne des droits fondamentaux de la personne détenue

La Cour européenne des droits de l’homme ne s’est pas arrêtée, comme pour les étrangers, à une protection indirecte des droits fondamentaux de la personne détenue. Par le biais d’une audacieuse interprétation constructive des droits conventionnels, elle a fait bénéficier la personne détenue d’une protection directe (A) et, ainsi, a contribué à faire émerger au profit de cette dernière une protection véritablement catégorielle (B).

A- Une protection directe

L’arrêt emblématique du passage d’une protection indirecte du détenu à une protection directe est bien sûr l’arrêt Kudla c/ Pologne du 26 octobre 2000[34]. En précisant expressément que « l’article 3 de la Convention impose à l’Etat de s’assurer que tout prisonnier est détenu dans des conditions qui sont compatibles avec le respect de la dignité humaine, que les modalités d’exécution de la mesure ne soumettent pas l’intéressé à une détresse ou à une épreuve d’une intensité qui excède le niveau inévitable de souffrance inhérent à la détention et que, eu égard aux exigences pratiques de l’emprisonnement, la santé et le bien-être du prisonnier sont assurés de manière adéquate, notamment par l’administration des soins médicaux requis » (§94), le juge européen insère directement au sein de l’article 3 un nouveau droit, le « droit à des conditions de détention conformes au respect de la dignité humaine ». Le Professeur F. Sudre évoque à cet égard le nouvel « article 3 Bis de la Convention EDH »[35]. Non mentionnées initialement par le texte conventionnel, les conditions de détention sont à présent explicitement intégrées dans le champ de protection de la Convention européenne, et ce, grâce à une interprétation constructive du juge européen. Il revient ainsi aux autorités, d’une part, de veiller à ce que les conditions matérielles de détention ne constituent pas un traitement inhumain et dégradant et, d’autre part, de protéger la santé[36] et le bien-être[37] du détenu. Le juge européen a par conséquent comblé le vide normatif par le biais d’une interprétation dynamique de l’article 3 et n’a eu de cesse, ensuite, d’enrichir cette norme.

La protection de la santé de la personne détenue a fait l’objet, à cet égard, d’un développement substantiel. Par son arrêt Xiros[38], la Cour est venue opérer une systématisation de l’obligation de soin, sous l’angle de l’article 3 de la Convention. Celui-ci impose aux autorités « de veiller à ce que le détenu soit capable de purger sa peine, de lui administrer les soins médicaux nécessaires et d’adapter, le cas échéant, les conditions générales de détention à la situation particulière de son état de santé ». Ces trois types d’exigences (capacité à la détention[39], administration des soins[40] et adaptation des conditions matérielles[41]) ont été dans ce même arrêt largement détaillés dans le but de guider les autorités et d’encadrer leur marge de manœuvre[42]. Cette obligation de soin n’a cessé de déployer ses potentialités. Elle englobe ainsi la protection de la personne détenue contre le tabagisme passif[43] et prescrit aussi aux autorités de « nourrir convenablement »[44] cette dernière. Par exemple, dans son arrêt Ebedin Abi[45], la Cour européenne conclut à la violation de l’article 3 en raison de l’inadaptation des repas au régime alimentaire médicalement prescrit au requérant. Prenant explicitement en compte les difficultés auxquelles sont confrontées les personnes détenues pour établir le lien de causalité entre une telle carence et la dégradation de l’état de santé (§ 50), la Cour estime nécessaire de préciser, « eu égard à l’impossibilité pour une personne détenue de se faire prendre médicalement en charge à tout moment et dans un hôpital de son choix, (…) qu’il [revient] aux autorités internes de faire examiner le menu standard proposé par l’établissement pénitentiaire en cause par un spécialiste et de soumettre le requérant, par la même occasion, à un examen médical spécifiquement en rapport avec ses griefs » (§ 53). En l’espèce, la Cour juge que les autorités, n’ayant pas cherché à savoir si l’alimentation procurée au requérant était convenable ni si le non-respect du régime médicalement prescrit à celui-ci a eu des effets, « n’ont pas pris les mesures nécessaires pour la protection de la santé et du bien-être du requérant » (§ 56). La santé de la personne détenue, c’est également la santé mentale. Le développement de la norme européenne en la matière est ici aussi remarquable. Depuis son arrêt Keenan, dans lequel la Cour souligne qu’il convient « dans les cas des malades mentaux, [de] tenir compte de leur vulnérabilité et de leur incapacité, dans certains cas, à se plaindre de manière cohérente ou à se plaindre tout court des effets d’un traitement donné sur leur personne »[46], celle-ci considère que « que certains traitements enfreignent l’article 3 du fait qu’ils sont infligés à une personne souffrant de troubles mentaux »[47]. Les obligations en la matière ont été largement précisées. Notamment, dans son arrêt Bamouhammad, la Cour énonce que « dans l’hypothèse où la prise en charge n’est pas possible sur le lieu de détention, le détenu doit pouvoir se faire hospitaliser ou être transféré dans un service spécialisé »[48].

De manière moins spectaculaire, il faut également noter que la Cour a fait bénéficier la personne détenue d’obligations positives déjà énoncées dans d’autres contentieux et destinées à protéger l’intégrité. Tel est notamment le cas de la jurisprudence européenne relative à la prévention des actes de violence. Dans l’arrêt Pantea c/ Roumanie[49] relatif à des sévices entre codétenus lors d’une détention provisoire, la Cour européenne a souligné que l’article 3 de la Convention astreignait les « autorités des Etats contractants non seulement à s’abstenir de provoquer de tels traitements, mais aussi à prendre préventivement les mesures d’ordre pratique nécessaires à la protection de l’intégrité physique et de la santé des personnes privées de liberté » (§189), et ce, même lorsqu’il s’agit de relations interindividuelles, comme en l’espèce[50]. De même, sur le terrain de l’article 2 de la Convention, la Cour européenne a mis à la charge des autorités carcérales une obligation de prévenir les risques d’atteinte à la vie des personnes placées sous leur contrôle. Cette obligation vise ainsi, entre autre[51], la prévention du risque inhérent aux comportements des autorités[52]. Classiquement, le juge estime que l’article 2 peut « dans des circonstances bien définies, mettre à la charge des autorités compétentes l’obligation positive de prendre préventivement des mesures d’ordre pratique pour protéger l’individu contre autrui (…) »[53]. Enfin, dans la ligné de sa jurisprudence classique encourageant le respect de la vie familiale par des mesures positives, la Cour européenne a également précisé dans son arrêt Messina c/ Italie[54], qu’« il est essentiel au respect de la vie familiale que l’administration pénitentiaire aide le détenu à maintenir un contact avec sa famille proche »[55]. Evolution remarquable de la garantie conventionnelle octroyée aux personnes détenues, cette protection directe manifeste, en outre, l’ambition de la Cour de façonner une protection catégorielle, c’est-à-dire spécifiquement adaptée au contexte entourant la privation de liberté.

B- Une protection « catégorielle »

Dans certaines hypothèses, nous le voyons, le juge de Strasbourg n’hésite pas à créer de nouveaux droits au bénéfice exclusif d’une catégorie particulière d’individus, les personnes détenues. D’un point de vue théorique, une telle démarche témoigne du fait que le caractère universel des droits de l’homme peut coexister avec une approche catégorielle. En ce sens et de manière générale, le Professeur F. Sudre précise qu’« alors que l’article 3 s’adresse à tout homme, perçu dans son unité et sa globalité (…), et emprunte une démarche globale fondée sur le postulat de l’identité universelle de la personne humaine, la jurisprudence européenne a favorisé l’émergence d’une protection catégorielle, qui, procédant d’une démarche analytique, induit un morcellement de l’homme et la prise en compte de catégories particulières d’individus. Fondée sur le mécanisme de la protection par ricochet, la protection catégorielle, par glissement progressif, devient une protection spécifique »[56]. A l’égard des personnes détenues, la Cour a donc souhaité procéder à un mouvement d’ « acclimatation » de la norme générale conventionnelle à la condition spécifique dans laquelle celles-ci sont placées. Cette « acclimatation », commandée par la vulnérabilité du détenu et, plus largement, par son statut spécifique, est particulièrement visible à travers l’interprétation de l’article 3 de la Convention que réalise la Cour européenne dans son arrêt Kudla, dans la mesure où le juge européen crée un nouveau droit propre aux personnes détenues. Les contentieux mettant en cause des peines à perpétuité révèlent, dans le même sens, ce souci de la Cour d’approfondir cette protection et de l’adapter en énonçant de nouvelles obligations spécifiques aux détenus. L’arrêt Vinter[57] est à cet égard emblématique. Au terme d’une analyse consacrée à l’importance de la réinsertion des personnes détenues dans divers ordres juridiques, la Cour impose en effet aux Etats de créer un mécanisme de réexamen des peines à perpétuité (§ 119) puis en détermine les conditions fondamentales (§ 120). Ces préoccupations liées à la resocialisation des détenus seront également décisives dans l’arrêt Murray[58]. S’appuyant très largement sur les constats déjà dressés à l’occasion de l’affaire Vinter, la Cour rappelle que « les personnes condamnées, y compris celles qui se sont vu infliger une peine d’emprisonnement à vie, doivent pouvoir travailler à leur réinsertion » (§ 103). S’agissant précisément des détenus à vie atteints de troubles mentaux, la Cour estimera en conséquence que l’article 3 de la Convention exige dorénavant des autorités qu’elles leur offrent « des conditions de détention et des traitements propres à leur donner une possibilité réaliste de s’amender et de nourrir ainsi un espoir d’être remis en liberté. L’absence de pareille possibilité pour un détenu peut par conséquent rendre sa peine perpétuelle incompressible de facto » (§ 112).

Plus généralement, cette approche catégorielle peut se lire en filigrane dès lors que le juge européen recourt à la théorie des obligations positives et l’applique pour protéger le détenu contre une ingérence étatique spécifique au milieu carcéral ou, du moins, exacerbée par le milieu carcéral. Tel est le cas par exemple dans l’arrêt Cotlet c/ Roumanie[59], relatif à une entrave à la correspondance d’un détenu avec les organes de la Convention européenne. La Cour, franchisant un pas supplémentaire dans l’interprétation du droit au respect de la correspondance, a en effet déduit une obligation positive pour les autorités de fournir le matériel nécessaire à la correspondance, à savoir du papier, des enveloppes et des timbres (§ 59). Il est indispensable, en effet, que le détenu, malgré son enfermement et les entraves à la correspondance qui y sont inhérentes (en particulier la dépendance du détenu aux autorités carcérales pour obtenir le matériel nécessaire à la correspondance), puisse maintenir de manière effective, en détention, ses contacts avec l’extérieur[60]. De même, s’agissant de l’obligation positive de prévenir les atteintes à la vie du détenu, le juge européen a précisé que les autorités sont également débitrices de cette obligation lorsque les risques sont inhérents aux propres actes du détenu. Sont bien sûr ici visées les tentatives de suicides, particulièrement nombreuses en détention compte tenu de la souffrance morale que peuvent éprouver les personnes détenues. L’obligation de surveillance que la Cour européenne met à la charge des autorités carcérales[61] se justifie alors par la dépendance du détenu vis-à-vis de l’administration pénitentiaire et donc par sa particulière vulnérabilité.             La situation spécifique dans laquelle est placé le détenu ainsi que les multiples facettes de son statut (Homme, citoyen, justiciable et personne assujettie à des contraintes) commandaient ainsi au juge européen, à plus ou moins long terme, au-delà de la simple « protection par ricochet », d’élaborer une norme particulière, ajustée au contexte. Le juge des droits de l’homme a ainsi progressivement mis au jour un droit commun européen de la détention, adapté non seulement aux besoins des personnes détenues mais également aux impératifs et contraintes liés à l’exécution des peines privatives de liberté.


[1] Par exemple, l’article 10 §3 du Pacte des Nations Unies de 1966 sur les droits civils et politiques dispose que « le régime pénitentiaire comporte un traitement des condamnés dont le but essentiel est leur amendement et leur reclassement social. Les jeunes délinquants sont séparés des adultes et soumis à un régime approprié à leur âge et à leur statut légal » ; dans le même sens, l’article 5 de la Convention interaméricaine des droits de l’homme, relatif au droit à l’intégrité de la personne, en son paragraphe 6 dispose que « les peines privatives de liberté doivent avoir pour but essentiel l’amendement et le reclassement social des condamnés ».

[2] La Convention EDH, ci-après.

[3] L’article 5 de la Convention EDH garantit le droit à la liberté et à la sûreté.

[4] A. Spielmann, « La protection des droits de l’homme. Quid des droits des détenus ? » in Mélanges G. Wiarda, Protection des droits de l’homme : la dimension européenne, éd. Carl Heymanns Verlag K.G, Cologne, 1988, p. 589.

[5] La Cour EDH, ci-après.

[6] Nos propos seront consacrés aux détenus stricto sensu, c’est-à- dire aux personnes privées de liberté placées en maison d’arrêt (détention provisoire) ou purgeant une peine dans un établissement pour peines (centres de détention ou maisons centrales).

[7] Les Règles pénitentiaires européennes, Recommandation Rec(2006)2-rev adoptée par le Comité des Ministres le 11 janvier 2006 et révisée le 1er juillet 2020.

[8] Créée par la Convention européenne pour la prévention de la torture et des peines ou traitements inhumains ou dégradants du 26 novembre 1987.

[9] J.-P. Céré, « Les nouvelles règles pénitentiaires européennes. Un pas décisif vers une approche globale des droits des détenus », Revue pénitentiaire et de droit pénal, 2006, pp. 415-423, spéc. p. 423.

[10] Distinction opérée par le Professeur J.-F. Flauss. Voy. J.-F. Flauss, « Du droit international comparé des droits de l’homme dans la jurisprudence de la Cour européenne des droits de l’homme », in Institut Suisse de Droit Comparé, Le rôle du droit comparé dans l’avènement du droit européen, Lausanne, 14-15 avril 2000, Schulthess, Zurich, 2002, pp. 159-182, spéc. pp. 167-170.

[11] F. Sudre, « L’économie générale de l’article 3 CEDH », in C.-A. Chassin (dir.), La portée de l’article 3 de la Convention EDH, coll. « Rencontres européennes », Bruylant, Bruxelles, 2006, p. 7, spéc. pp. 16-17.

[12] Par exemple, CEDH, 7 juillet 1989, Soering c/ Royaume-Uni (extradition et article 3 CEDH), CEDH, 20 mars 1991, Cruz Varas c/ Suède, A.201 (expulsion et article 3 CEDH), CEDH, 26 mars 1992, Beldjoudi c/ France, A.234-A (expulsion et article 8 CEDH).

[13] CEDH, 9 décembre 1994, Lopez Ostra c/ Espagne ; CEDH, 19 février 1998, Guerra c/ Italie, Rec. 98-I.

[14] Com EDH, 8 mars 1962, déc. Ilse Koch c/ RFA, ann. 5, p. 127.

[15] CEDH, 28 juin 1984, Campbell et Fell c/ Royaume-Uni, §69, A.80 (obs. P. Tavernier, JDI, 1986, p. 1058).

[16] Com EDH, 6 mai 1978, déc. Kotälla c/ Pays-Bas, DR 14, p. 238.

[17] CEDH, 8 avril 2004, Sadak c/ Turquie, § 45. Dans le même sens, CEDH, GC, 4 juillet 2006, Ramirez Sanchez c/ France, §123 (RTDH, 2007, pp. 249-260, note P. Poncela). 

[18] CEDH, 4 février 2003, Van Der Ven c/ Pays-Bas, § 51.

[19] CEDH, 24 juillet 2001, Valasinas c/ Lituanie, § 117. Dans le même sens, CEDH, 9 juill. 2009, Khider c/ France, § 105.

[20] En ce sens, CEDH, 20 janvier 2011, El Shennawy c/ France, § 37.

[21] CEDH, GC, 17 juill. 2014, Svinarenko et Slyadnev c. Russie (RDP, 2015, 829, chron. B. Pastre-Belda).

[22] CEDH, 17 avr. 2018, Karachentsev c/ Russie, 17 avril 2018, §§ 51-53.

[23] CEDH, 24 mars 2016, Korneykova et Korneykov c/ Ukraine, § 115 (RDP, 2017, pp. 805 et s., chron. B. Pastre-Belda).

[24] Par ex., CEDH, 25 mars 2008, Vitan c/ Roumanie, § 78.

[25] CEDH, GC., 6 octobre 2005, Hirst c/ Royaume-Uni (AJDA, 2006, p. 475, obs. J.-F. Flauss).

[26] CEDH, 27 mai 2014, Velyo Velev c/ Bulgarie.

[27] CEDH, 18 juin 2019, Mehmet Reşit Arslan et Orhan Bingöl c/ Turquie.

[28] Par ex., CEDH, GC, 8 juillet 2003, Hatton et autres c/ Royaume-Uni.

[29] CEDH, 7 avril 2009, Branduse c/ Roumanie.

[30] CEDH, 21 février 1975, Golder c/ Royaume-Uni, § 36 (AFDI, 1975, p.330, note R. Pelloux). Le requérant, en l’espèce, s’était vu opposé un refus de la part du ministre de l’intérieur de l’autoriser à consulter un avocat en vue d’intenter contre un gardien une action en dommages et intérêts du chef de diffamation, ce qui le privé de jouir effectivement du droit à un procès équitable.

[31] Par ex., CEDH, 12 juin 2007, Frérot c/ France, §66. La Cour conclut à la violation de l’article 13 eu égard au fait que le Conseil d’Etat déclara irrecevable la demande du requérant tendant à l’annulation de la décision de refus du chef d’établissement d’acheminer une lettre, au seul motif qu’il s’agissait d’une mesure d’ordre intérieur insusceptible de faire l’objet d’un recours pour excès de pouvoir.

[32] Par ex., CEDH, 18 octobre 2005, Schemkamper c/ France, §44. La Cour précise qu’avant la loi du 9 mars 2004 « juridictionnalisant » les décisions du Juge de l’application des peines, les décisions de ce dernier en matière de permission de sortir étaient des « mesures d’administration judiciaire » qui ne pouvaient être contestées que par le Procureur de la République (§43), cela constituant une violation de l’article 13.

[33] CEDH, 21 mai 2015, Yengo c/ France, § 50 (JCP G, 2015, doctr. 845, F. Sudre) ; CEDH, 30 janvier 2020, J.M.B. et autres c/ France, § 167 (JCP G, 2020, obs. 154, B. Pastre-Belda) ; CEDH, 9 avr. 2020, déc., Shmelev et autres c/ Russie, n° 41743/17 et 16 autres requêtes.

[34] CEDH, GC, 26 octobre 2000, Kudla c/ Pologne (RTDH, 2002, p.169, note J.-F. Flauss).

[35] F. Sudre, « L’article 3bis de la Convention européenne des droits de l’homme : le droit à des conditions de détention conformes au respect de la dignité humaine », in Mélanges en hommage au Doyen G. Cohen-Jonathan, Liberté, justice, tolérance, Bruylant, 2004, pp. 1485-1500. Sur cette protection directe, voy. également B. Ecochard, « L’émergence d’un droit à des conditions de détention décentes garanti par l’article 3 de la Convention EDH », RFDA, 2003, pp. 99-108 ; A. Gouttenoire, « Les droits de l’homme en prison», Revue pénitentiaire et de droit pénal, 2005, pp. 107-116, spéc. pp. 107-108. Pour une opinion plus nuancée, voy. P. Wachsmann, « Convention EDH. – Droits garantis. – Libertés de la personne physique », in JurisClasseur Europe Traité, fascicule n° 6520, spéc. §50. Pour le Professeur P. Wachsmann, au contraire, il paraît excessif de parler d’un article « 3 bis » de la Convention, il ne voit en effet dans la protection directe des conditions de détention par l’article 3 (mise en oeuvre par l’arrêt de la Cour EDH Kudla) « que le développement des implications de la prohibition absolue des traitements inhumains ou dégradants ».

[36] Le juge vise aussi bien la santé physique (CEDH, 10 juillet 2001, Price c/ Royaume-Uni ; CEDH, 7 octobre 2008, Bogumil c/ Portugal ; CEDH, 3 mars 2009, Ghavtadze c/ Géorgie) que mentale du détenu (CEDH, 11 juillet 2006, Rivière c/ France ; CEDH, 16 octobre 2008, Renolde c/ France). De plus, le juge admet que la détention d’une personne âgée puisse poser des problèmes sous l’angle de l’article 3. Par ex., CEDH, 7 juin 2001, Papon c/ France, (LPA, 20 septembre 2001, p.14, note E. Boitard) ; CEDH, 14 novembre 2002, Mouisel c/ France, Rec. 2002-IX (RTDH, 2003, p.1007, note J.-P. Céré).

[37] Bien qu’il soit inapproprié de parler de « bien-être » en détention, cette référence permet à la Cour d’étendre le bénéfice de la protection contenue au sein de l’article 3 à des détenus dont les conditions matérielles de détention objectivement inacceptables (l’insalubrité et la surpopulation en particulier) se répercutent sur leur vie quotidienne et donc sur leur bien-être général, et ce, bien qu’ils ne soient pas atteints d’une maladie à proprement parler, ou bien qu’ils n’aient pas fait l’objet de violences physiques appelant des soins médicaux d’urgence.

[38] CEDH, 9 sept. 2010, Xiros c/ Grèce, § 73 (JCP G, 2011, doctr. 94, chron. F. Sudre).

[39] Par ex., CEDH, 28 nov. 2017, Dorneanu c/ Roumanie.

[40] Par ex., CEDH, 2 juin 2020, Potoroc c/ Roumanie

[41] Par ex., CEDH, 4 fév. 2020, Bayram c/ Turquie.

[42] CEDH, Xiros, préc., §§ 74-76.

[43] CEDH, 25 janv. 2011, Elefteriadis c/ Roumanie.

[44] CEDH, 15 juin 2006, Moisejevs c/ Lettonie, § 78.

[45] CEDH, 13 mars 2018, Ebedin Abi c/ Turquie.

[46] CEDH, 3 avr. 2001, Keenan c/ Royaume-Uni, n° 27229/95, § 111.

[47] CEDH, 11 juill. 206, Rivière c/ France, n° 33834/03, § 61.

[48] CEDH, 17 nov. 2015, Bamouhammad c. Belgique, n° 47687/13, §§ 121-122 (D. actu, 18 novembre 2015, obs. C. Fleuriot).

[49] CEDH, 3 juin 2003, Pantea c/ Roumanie (JCP-G, 2003, I-160, n° 3, chron. F. Sudre).

[50] La Cour EDH reconnaît ainsi l’ « effet horizontal » de l’article 3 de la Convention EDH.

[51] Nous verrons dans les propos infra (II, B) que la Cour EDH protège aussi la vie du détenu contre les risques inhérents à ses propres actes.

[52] CEDH, 21 novembre 2000, Demiray c/ Turquie, §41.

[53] CEDH, Demiray, préc.

[54] CEDH, 28 septembre 2000, Messina c/ Italie, §61 (JCP-G, 2001, I-291, chron. F. Sudre).

[55] Dans le même sens : CEDH, 18 octobre 2005, Schemkamper c/ France, § 30 ; CEDH, 15 juin 2006, Kornakovs c/ Lettonie, § 134.

[56] F. Sudre, « L’économie générale de l’article 3 CEDH », in C.-A. Chassin (dir.), La portée de l’article 3 de la Convention EDH, coll. « Rencontres européennes », Bruylant, Bruxelles, 2006, pp. 7-19, spéc. pp. 16-17.

[57] CEDH, GC, 9 juillet 2013, Vinter et autres c/ Royaume-Uni (Dr. pén., 2013, comm. 165, note E. Bonis-Garçon ; RDP, 2014, 785, chron. B. Pastre-Belda ; JCP G, 2013, act. 918, obs. F. Sudre).

[58] CEDH, GC., 26 mars 2016, Murray c/ Pays-Bas (JCP G, 2016, act. 569, obs. F. Sudre ; AJ Pénal, 2016, 322, note Vasiliki Vouleli et D. van Zyl Smit).

[59] CEDH, 3 juin 2003, Cotlet c/ Roumanie (JCP-G, 2003, I-160, chron. F. Sudre).

[60] Par ex., CEDH, 24 février 2009, Gagiu c/ Roumanie, §§ 88-91.

[61] Par ex., CEDH, 3 avril 2001, Keenan c/ Royaume-Uni, § 89 (chron. F. Sudre, JCP-G, 2001, I-342) ; CEDH, 16 octobre 2008, Renolde c/ France,  préc., § 81.